• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
10:38 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
12:17 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
00:47 

Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
11:52 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
00:32 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
01:20 

былина в сессию

эх, нету силушки больше богатырской.. повывелась из моей душеньки сила воли и желание много работать, и поселились там супостаты, и правят ими Лень-матушка, желание отдыха и легкого безделья. И насылают они свои лениво-сонные флюиды на мой бедный мозг, и его защитница (веревочка между ушами, на которую он намотан) не справляется с такими сильными ворогами.
И даже те великие мужи, которые некогда написали летописи с текстами зарубежной литературы, не могут одолеть эту силушку вражескую. Даже их письмена, призванные возрождать мозг из пепла, готовы склонить свои буйны головы перед Ленью с дружиною!
Но просыпается иногда совесть, поднимается с колен, просит у Лени отсрочки и идет в избу-читальню, и надеется на чудо...

Давно не видала Русь такого тяжкого противостояния!

23:52 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
23:37 

Двое на качелях

Сегодня была в ученом театре "Гитис", смотрела "Двое на качелях".
Очень зацепило, очень в тему.
Произведение, если кратко, о любви, об одиночестве, о своего рода самопожертвовании, о способности и возможности брать и отдавать. Адвокат, от которого ушла жена, сбегает в другой штат Америки, пытается там "заглушить боль" новой связью. Находит ее в бывшей танцовщице, которая живет, отдавая себя другим в целом, заботится о свой язве, оплачивает такси бросившим ее любовникам. Ему опротивело все время жить "подачками", просить у кого-то что-то, и он хочет заботиться о девушке. У них складываются хорошие, но он не может забыть жену, которую по-прежнему любит. В итоге он уезжает к ней, мирно простившись с временной утешительницей. Оба они говорят другу другу, что каждый из них поменялся в лучшую сторону в результате их отношений, каждый дал кому-то что-то важное. Но после его отъезда, в принципе ничего не меняется.
Единственное, что удивило, что на прощание он говорит, что тоже (как она) любит ее. вот это действительно странновато
в общем - куча всего ) проще забить в гугл или яндекс и почитать).

Просто это настолько оказалось в тему, что до сих под каким-то странным впечатлением, зацепило и не отпускает.
В некоторых моментах видела явные параллели с собой, но пытаюсь более обстоятельно что-то приложить - все вкривь и вкось выходит.

00:12 

Если вы отвечали на все вопросы то, что в голову приходило, значит вы - Муми-папа
Вдохновенный искатель приключений и фантазер, которому удалось или пришлось остепениться, построить дом, вырастить сад, обзавестись семьей, которую он очень любит. Но каждую новую весну он выходит под первый дождь и понимает, что его непреодолимо тянет туда, куда нет пути, потому что без него тут все непременно развалится и придет в упадок. Остается писать мемуары и придаваться воспоминаниям о днях своей молодости, полных вдохновения и восторга. В конце концов, кто сказал, что свобода — это и есть счастье?image
Пройти тест

00:32 

дорогие праздники

Просчитала одну любопытную закономерность. У меня есть несколько праздников (церковынх), которые мне по разным причинам особенно дороги (то ли связаны с событиями приятными, которы в них когда-то происходили. то ли еще с чем-то приятным).
Вот они (даты даю по новому стилю):
Рождество (7 января);
Благовещение (7 апреля);
Рождество Иоанна Предтечи (7 июля).
Интересные совпадения, не правда ли?) еще не хватает для полной картины 7 октября, чтобы и интервалы между ними были одинаковыми)
Придумала: как туда вплести 7 октября: надо совместить месяц моего рождения (октябрь (не важно, что 31) и дату моего Дня ангела (7 (не важно, что декабря)))))

15:52 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
21:11 

Странница

Ну пока так (раз не получается видео сюда выложить):
Ирина Шведова - Странница!

vkontakte.ru/video48435307_152777867

20:40 

Михаил Елизаров "Письмо"

– Надь, а с выходными у тебя как? – спросил молодой человек.
– На дачу поедем. Хочешь с нами? Доверим огород копать. Это именно тот случай, когда родители тебе очень рады будут.
– Мечтал всю жизнь… Это далеко?
– На электричке полчаса ехать и автобусом минут десять…
– Пока не впечатляет.
– Дубина, знаешь, как там интересно. Столько событий! Мужики выпили техническую жидкость, вначале ослепли, потом умерли. Мальчику отрезало руку косилкой. А в соседнем доме татарин зарубил свою жену и повесился.
– Я подумаю.
– Лентяй ты, – девушка зябко передернула плечами.
– Замерзла?
– Нет, просто мороз по коже. Или ты плохо греешь.
– Я буду хорошо греть, оставайся.
– Прощаемся! – она быстро подставила рот для поцелуя, затем потянула дверь подъезда, скрипнувшую, как корабельная снасть.
– Ты, кстати, не ответила насчет моего предложения, – донеслись слова.
– Какого предложения?
– Выйти за меня замуж. Даю год на размышление.
– Почему так много?
Молодой человек счастливо улыбнулся:
– Я, видишь ли, еще не нагулялся, не готов к семейной жизни. Могу первой встречной юбкой увлечься. А через год точно уже повзрослею…

Вопреки отцовским прогнозам лампочку в подъезде не свинтили, но горела она тускло, точно неизвестный злоумышленник обворовал ее ватт эдак на сорок. Оставшиеся двадцать из последних сил озаряли потолок в горелых долматинцевых пятнах и живописную географию потустороннего мира, выступившего на обвалившейся штукатурке. От подвала поднимался слабый запах тлена.
«Давно пора ремонт сделать и консьержку посадить, – подумала Надя. – Любая пенсионерка согласилась бы за символическую сумму. И чище было бы, и безопасней…»
Лифт отозвался где-то на девятом этаже и по прибытии рыцарски лязгнул. Дополнительного освещения из кабины как раз хватило, чтобы убедиться, что круглые, будто пулевые отверстия в жести почтового ящика не зияют черной пустотой, а, напротив, законопачены бумажным содержимым.
Кроме предвыборной листовки и бесплатной рекламной газеты, в ящике оказалось письмо. На конверте отсутствовали имя и адрес отправителя. Только печатными буквами во всю длину было размашисто выведено: «Надежде Поляковой».
Предвкушая сюрприз, она выглянула на улицу, но там уже никого не было. Надя положила конверт в сумочку и поспешила к лифту, пока его не вызвали на верхние этажи.
читать дальше
Уже в коридоре было слышно, как надрывался телевизор.
Мать приоткрыла дверь гостиной:
– Ты КВН пропустила… А все равно неинтересный. С нашими студенческими капустниками разве сравнится? В них душа была! – Она повернулась к отцу. – Витя, помнишь, на третьем курсе наши оперу поставили «Герасим и Муму»? Такая прелесть! Хор глухих, хор немых, ария внутреннего голоса Герасима: «Всему вино-о-й строй крепостно-о-й!»
– Мама, перестань, у тебя нет слуха!
– Ты такая злая, потому что поругалась со своим воздыхателем?
– Не ваше дело. И с чего вы решили, что я поругалась?
– В дом его не пригласила – раз! – свесился из кресла отец. – Тискались на пятнадцать минут меньше обычного. Это два! Вот и делаем соответствующие выводы. Я так скажу: вымораживай своих ухажеров, сколько душе угодно, только сама не простудись. Нам-то твое здоровье дорого.
– Ты, папа, корыстный, – засмеялась Надя. – Боишься на выходные рабочую силу потерять.
На экране сменилась картинка. Забренчала индийская музыка, под которую из зарослей выбежал семенящим аллюром трусливый слон, за ним показался чумазый мальчик в чалме. Бамбуковой палкой он треснул слона по правой ляжке, и умное животное повернуло налево.
– Надь, ужинать будешь? – спросила мать.
– Не хочу. Мы поели в кафе.
– Все разговоры на кухне! – отец сделал страшное лицо.
– Ты просто безумный делаешься со своим телевизором, Витя, – мать грузно опустилась в кресло.
Надя задержалась на минуту перед экраном. Видеоряд дал сжатое представление о том, как выглядит современный Бомбей, напичканный небоскребами и кадиллаками. Мягкий голос диктора, уловивший, что волшебное погружение в среду уже произошло, задушевно произнес: «Как верно подметил много веков назад наблюдательный составитель „Кама сутры“, влагалище бывает трех видов: большое, среднее и маленькое».
Затем появилась девушка в шелковых одеждах, с жирной искусственной родинкой между нарисованных бровей. Заламывая паучьи руки, она начала тонкую песню, похожую на жалобу.
Надя вспомнила про свое письмо и, уединившись на кухне, осмотрела конверт повнимательней – обыкновенный, без марки, значит, сами принесли и бросили, почерк незнакомый. Торопливо вытащила несколько сложенных вчетверо листков.
Письмо начиналось с хамского эпиграфа: «Для той, кому привычнее брать не в толк, а сама знаешь куда…»
Надя даже оглянулась по сторонам, точно кто-то рядом мог разделить ее недоумение, чувствуя, как от гнева разогрелись щеки. Она скомкала письмо и зашвырнула в мусорное ведро.
– Сволочь неблагодарная, – пробормотала Надя, думая, что автор, довольный очередной шуткой, катит сейчас в свои забытые чертовы кулички.
Прочитанное все же скверно укладывалось в рамки грубого розыгрыша. Надя достала из ведра мятые листки, к которым уже налипла яичная скорлупа и картофельные очистки.
«Очень надеюсь, что пока еще разговариваю с тобой, а не с пищевыми отходами. Вначале выслушай, а потом я примирюсь с любым собеседником…»
Невесело усмехнувшись прозорливости сочинителя, Надя быстро посмотрела на последний, как ей показалось, лист. Подписи не было. Заключительная фраза обрывалась ничего не значащим переносом «одевал теплом солнечных лу-…». Скорее всего страницы были сложены не по порядку. Надя решила, что разберется по мере прочтения.
«Не вышло, не справился с эмоциями. Но я не жалею и не стану ругань свою зачеркивать или начинать письмо заново. Всякая корректура – уже лицемерие. Хочу оставаться с тобой до конца искренним. Ты, конечно, спросишь, а уместна ли с девушкой подобная искренность? Совершенно верно, неуместна. Поэтому и приношу мои извинения, такие же глубокие, какими еще могут быть только соболезнования.
Во первых строках сообщаю, что это письмо – единственное и последнее. Честное слово. Для чего я пишу его? Может, чтобы ты, наконец, узнала, какую любовь потеряла, как была нужна мне.
Страшно подумать, почти страницу исписал, а ничего толком не сказал, лишь демагогию развел. С чего же начать… Забавно, всегда умел на людях складно излагать свои мысли, такие речи закатывал, что держись, а один на один с бумагой и пары слов связать не могу.
Итак, слишком поздно о чем-то вздыхать, сожалеть. Сразу успокою. Мои чувства в прошлом. Я больше не буду унижаться, напрашиваться. Говоря избитыми фразами любовного лексикона, я отпускаю тебя и ничего не пожелаю на прощанье, потому что вычеркнул тебя из спектра моих желаний…»
Надя деланно засмеялась и покрутила у виска:
– Подумаешь, испугал. Шизофреник!
Перевернула страницу. Новые строчки окончательно убедили, что тот, с кем она недавно простилась у подъезда, не имеет к письму ни малейшего отношения.
«Не нужно изумленно покачивать головой, крутить у виска пальцем. Твоя память не нуждается в этой символической подзаводке. Подскажу. Знакомство наше, в общем-то, одностороннее. Конечно же, ты видела меня раньше, и неоднократно. Просто не придавала значения. На черта сдался тебе тощий, патлатый фрукт, слегка за тридцать, эдакая бородатая помесь блюза с концептуальной живо писью, а если к этому прибавить нос типичного „иосифовича“, так получится полная картина. Такие не в твоем вкусе, ну конечно. Тебе же больше нравятся бритоголовые коммерсанты, на манер твоего предпоследнего ухажера. Кстати, он не гнушался водить со мной дружбу, но не об этом речь…»
– Очень даже об этом, – зло пробормотала Надя. – Вот ты и проговорился, мудак.
Она выбежала в коридор за телефоном и скрылась в своей комнате, подгоняя ногой волочащийся по полу шнур. Набрала почти забытый номер.
– Ну, здравствуй, Надежда! Вот уж не ждал! – отозвался хрипловатый, будто завернутый в целлофан, мужской голос. – Рассказывай, как жизнь молодая?
– Так себе…
– Тогда у меня предложение. Я сейчас подъеду, и мы куда-нибудь к черту на рога закатимся. Как, не против?
– Только не сегодня. В другой раз.
– Когда еще этот другой раз будет? Развеешься, заодно обо всем расскажешь.
– Ну, правда, не могу. И еще неприятности всякие. Я почему тебе и позвонила…
– Ладно-ладно, – доверительная хрипотца обернулась деловой сухостью. – Говори, в чем проблема?
– Это и проблемой назвать сложно, сразу и не объяснишь…
– Давай выкладывай, не стесняйся, – подбодрил голос.
– Короче, мне один козел письмо подбросил, я даже не знаю, кто.
– И что?
– Он бред всякий написал!
– Ты из-за этого так нервничаешь?
– Хорошенькие дела, может, он вообще маньяк какой-нибудь!
– Ясно. А я чем тебе помочь могу? Разобраться-то несложно, но надо знать, по крайней мере, с кем.
– Просто он намекнул, что с тобой в хороших отношениях.
– Я знаком со многими людьми. Да прибавь еще тех, кто думает, что хорошо знаком со мной. Таких тоже достаточно.
– А есть среди твоих друзей бородатый, худой, с длинными волосами, художник или музыкант?
– Хм… Как раз с таким контингентом я нечасто общаюсь… Погоди, я не совсем понял. Ты что, получается, видела его?
– Да нет же! Это он сам про себя в письме написал.
– Приложил, так сказать, словесный портрет?
– Точно. Возраст за тридцать, и еще – на еврея похож.
– Это твои предположения или он тоже сам написал?
– Сам. Я понимаю, что звучит глупо…
– Неважно. Дай подумать… Был у нас один реставратор. Лет ему около сорока, может, чуть больше.
Скворчевский фамилия. Внешность вполне библейская. И тебя, кстати, один раз он лицезрел!
– Когда?
– На презентации моего храма. Этот Скворчевский там внутренней отделкой занимался. Он говорил еще, что у тебя глаза, как у Покровской Божьей Матери.
– Смутно припоминаю. Думаешь, он?
– Не знаю. Скорее всего кто-то из твоих отвергнутых женихов отомстил. Решил попугать. Если ты боишься, я наведу справки о Скворчевском. Прищучим хрен обнаглевшему творцу в два счета.
– Да, спасибо.
– Ерунда… Может, передумала? Заехать за тобой?
– Сегодня неподходящий вечер.
– Не буду настаивать… Ты как, замуж не собираешься?
– Пока нет.
– Это правильно, нечего спешить… Ну, хорошо, если что-нибудь серьезное будет, сразу звони, в любое время. И если ничего не случится, – многозначительно сказал он, – тоже звони. Поняла?
– Да.
– Ну, пока, синеглазая…
Разговор ничего особенно не прояснил, но успокоил. Надя вернулась к письму без прежнего трепета.
Новая строчка обрела разборчивость в тот момент, когда Надин взгляд остановился на ней, и бесцеремонно разрушила воцарившийся было покой. В желудке, как хомяк в банке, завозился суетливый страх.
«И, конечно же, я не Скворчевский, и к скворцам в общем-то равнодушен. Я больше голубей люблю. Такое вот у меня единственное увлечение. Зато сколько радости доставляет.
Своей голубятни у меня нет. И голубь всего один, но шикарный. Я его ни на какого гривуна не сменяю. Гривун – это порода такая. Красивая птица, величавая: головка округлая, слегка вытянутая, тело удлиненное, глаза небольшие, темные и с узенькими веками, в хвосте двенадцать рулевых перьев – это как в двигателе лошадиных сил.
Или вот тульские турманы. Тоже хороши. Старейшая русская порода. Оперенье огненное, с золотистым отливом, голова лобастая, серебряные глаза и большие белые веки. Летуны исключительные, в любую погоду.
Или пермские высоколетные, ейские двухчубые – да мало ли, а мой все равно лучше. Чудный, добрый… Иногда мне кажется, ты не смейся, что он – это я, или моя часть. Как если бы мое любящее сердце крылья имело. Глянешь ты в окно, что за стук, а это я стучусь, с весточкой …»
Надя отложила в сторону прочитанный лист и прислушалась. За окном будто возилась увесистая крыса, царапая когтями жесть. Надя сдвинула штору.
На подоконнике топтался огромный, свирепого вида голубь, постукивал клювом, точно подбирал пищу, и звук этот напоминал падающие градины. Хищной лапой голубь придерживал крупную еловую ветку.
– Кыш, – вяло прошипела Надя, ударяя пальцами по стеклу.
Голубь с пугающей собачьей расторопностью подхватил ветку и тяжело взлетел, точно уносил в когтях баранью тушу.
– Вот разлетались… – Подумав, добавила: – Сволочи!
«Прости, немного увлекся. Понятно, голубей ты не любишь… Жаль, что так и не удалось приблизиться к тебе. Хотя мне не привыкать.
В любви на расстоянии я стал, поверь, большим специалистом. В моем сердце был записан каждый твой день. Спроси, что делала ты восемнадцатого мая в 21.00, и я отвечу, не задумываясь: ты шла к троллейбусу в сопровождении своего приятеля. Вы обменялись сухими поцелуями, и ты поехала домой одна, не догадываясь оглянуться на того, кто был на последнем сиденье.
Я следовал за тобой, соблюдая необходимую дистанцию, как раз такую, чтобы ты ничего не заподозрила. Чувствовал, как тебе нелегко на душе, и, до боли стиснув руки, бормотал, как заклинание: „Пусть будет для нее багряный закат“. И он действительно спускался, великолепный розовокрылый ангел. Шептал: „Пусть будет ей в дорогу нежный ветерок“, – и он налетал, прохладным шелком лаская твои ноги.
Всю ночь я проливал благодатный лунный свет на твою подушку, а утром послал под окно звонких птиц. Ты открыла глаза и первое, что я услышал, была, увы, малоцензурная ругань, которой удостоились ни в чем не повинные пернатые за свои напевы…»
От второго листа отшелушился третий, ранее не заметный. Впрочем, бумага была тонкая, и листы могли слипнуться.
«Ты покурила в форточку, впопыхах испачкала лицо мертвыми красками, отчего оно стало несвежим, будто вчерашним, собралась в институт, выпила кофе и побежала к остановке, дожидаясь, когда же приедет рогатый тролль в бусах…
Не удивляйся, просто мне было дорого каждое мгновение, связанное с тобой, даже если ты вела себя не самым лучшим образом.
Я наблюдал, как поздним вечером ты сидишь, полуодетая, перед маленьким настольным зеркалом, ваткой снимаешь с усталого лица косметику, а мне с моего места казалось, что ты утираешь слезы…»
– Вот ублюдок, – только и произнесла Надя. Она оглядела стены и потолок, точно рассчитывала обнаружить глазок тайной видеокамеры. Отмела нелепую мысль и посмотрела в окно. Ближайшее дерево, с которого можно было вести наблюдение, находилось в десятке метров. Удобная развилка на стволе была как раз на одном уровне с окном. Ей почудилось, что в черной листве кто-то зашевелился.
Надя погасила люстру. Освещение в комнате и на улице сровнялось в густоте серых тонов. Теперь глаза могли видеть все, что происходило снаружи. Она соорудила небольшую щель между шторой и оконным выступом, мучительно высматривая хоть какое-нибудь шевеление в ветках. Через минуту пришлось признаться, что испугал ее только ветер.
Чтобы облегчить дальнейшую слежку, она решила ограничить освещение одной настольной лампой. Заметив любое движение за окном или услышав шорох, лампу можно было бы выключить в ту же секунду, за которую наблюдатель, вероятно, не успеет замаскироваться. Надя еще раз враждебно глянула в окно и опустила взгляд на строчки.
«Да, я шпионил. Каюсь. Но не подумай ничего дурного. Я смотрел целомудренными глазами. Интимная сторона твоей жизни, беспорядочные половые связи, которых у тебя было порядочно, прости за грустный каламбур, у меня вызывали только негативные эмоции. В эти моменты я всегда отворачивался и даже затыкал уши…»
– Надюш! – позвала мать.
Надя подошла к гостиной и прислушалась. Из-за двери все еще доносилось восточное треньканье.
Мать с деревянным хрустом подняла себя из кресла, открыла дверь:
– Чайник поставишь? Зря ты ушла, очень интересно было.
– Скучно, – буркнула Надя.
Отец, точно ждавший этих слов, сразу крикнул:
– Оттого и скучно, что ничем не интересуешься! Попусту живешь!.. Ладно, иди ставь чайник.
Кран засипел пустотой, отхаркнул какую-то ржавчину. Вода полилась неприятного красного оттенка и чистой так и не стала.
«Не страшно, – решила Надя, – все равно прокипит», – поставила чайник на плиту и села читать дальше.
«…И даже затыкал уши…» – прочла она еще раз и поморщилась.
«Нечего нос кривить. Имей мужество признать, что все твои постельные приключения ни к чему хорошему не приводили. Вспомни, когда один наш общий знакомый оставил тебя наедине с совместно изготовленной проблемой. Единственное, о чем он меня просил, чтобы я помог ему избавиться от неприятностей и расходов, связанных с твоим состоянием».
На стол лег второй прочитанный лист.
«Я сидел с ним рядом, негодуя от его подлости, а он при каждом телефонном звонке взывал ко мне: „Да сделай же что-нибудь! Помоги мне!“
Я не осуждаю прохвоста и не оправдываю. Не о нем сейчас речь. Я веду к тому, что это мы уже проходили. Все было у нас: и восьминедельная жизнь, и слезы, и любовь. И больница была, и преподнесенная ложь мамочке о ночевке у подруги…»
– Все знает, – прошептала Надя. Она хотела присовокупить какое-нибудь ругательство, но испугалась, так как поняла, что оно будет немедленно услышано.
В голове шевелилась мысль отыскать номер уже забытого предателя четырехлетней давности и с ним попытаться вычислить автора, но она отказалась от этого, уверенная, что все равно ничего не выяснит.
«Ты возвращалась утром из больницы, опустошенная, истерзанная. Мне было больно за тебя. И я плакал вместе с тобой, и слезы мои были осенним дождем…
Я понимал тебя, как никто другой, потому что мои друзья тоже подводили и предавали меня. Но я всегда всех прощал. Только вот тебя что-то не могу…»
Удивленно охнула мать, потом раздался смех отца:
– Надя, иди быстрее, полюбуйся!
Надя спрятала письмо в рукав и вбежала к родителям.
Отец пальцем указал на ковер, в середине которого сидела крупная серая жаба:
– Осторожно, не спугни.
– Я думала, мышь или крыса, – оправдывала свой испуг мать. – Это ж надо, Витя, жабы в доме заводятся! Откуда?
– Как откуда, Валюш? Сырость, плесень, старые трубы – самое место для жаб.
– Дожили… Ну и что с ней сделать, убить? Что ты молчишь?
– Зачем, все-таки тварь Божья, тоже жить хочет…
Жаба, как вырванное сердце, пульсировала нежным бородавчатым телом.
– Я не могу с жабами, убери ее немедленно! – закричала мать.
– Надь, – попросил отец, – захвати с кухни совок, я ее на улицу вынесу.
– Ага, она у тебя удерет, ее в банку надо и закрыть…
Жаба разомкнула кожистые веки, в два прыжка добралась до стены и забилась в неожиданно большую щель между плинтусом и полом. Оттуда донеслось ее тревожное кваканье.
– Вить, а что, она теперь все время будет там жить? – тревожно спросила мать. – Ей-богу, лучше бы мышь, теплокровное существо, а тут – земноводное… Брр, – она вздрогнула от брезгливости.

Засвистел чайник. Вода, даже прокипевшая, сохранила красноватый оттенок, который, впрочем, исчез, окрасившись заваркой.
Зашла мать, расставила на подносе чашки:
– Пойдешь, может, к нам?
– Нет, спасибо, я лучше здесь побуду.
– Ты правда поругалась со своим новым? Умнее надо с мужчинами обращаться, а не так: что-то не понравилось, и сразу – до свидания.
– А я и не говорила, что умная. Я до третьего класса была уверена, что фамилия Гитлера – Капут…
– Смотри, дошутишься, – мать подхватила поднос и вышла, укоризненно оглянувшись.
Надя достала из рукава смятое письмо. Поставила перед собой чашку с чаем и, прихлебывая и дуя на кипяток, села читать дальше.
Автор грустно резюмировал: «Вот так и ты со мной. Брезговала. Как жабой…
Сам я, как сейчас говорят, из неблагополучной семьи. Детство мое было трудное, слез наглотался, незаслуженных обид. Рассказываю это не потому, что мне нужна твоя жалость, я и не жалуюсь.
Мой отец не мог в силу некоторых причин с нами жить, но один добрый человек из сострадания женился на моей беременной матери и спас ее от позора. Приемный отец никогда не скрывал, что не родной мне, но относился сердечно, делал для нас с мамой все, что мог.
Но главное, что родной отец однажды нашел нас! Теперь мы вместе, вся семья. Такая вот история, хоть мексиканский сериал снимай!»
Переворачивая третий, как ей казалось, последний лист, Надя с удивлением обнаружила, что от него снова отделился следующий, точно письмо обладало таинственной способностью самодописываться.
С потолка на стол шлепнулся таракан, узкий, как семя подсолнуха. Ловко перебирая рыжими лапками, попытался удрать. Надя стряхнула его на пол и безразлично раздавила. Когда соседи сверху устраивали очередную санобработку, тараканы обычно переселялись на этаж ниже.
«Я горжусь моим отцом. Если бы ты знала, как его любят и побаиваются, конечно. Он может быть очень добрым, но и очень грозным.
У меня чудесная мать, добрая, отзывчивая, к ней обращается множество народу, и она всем помогает, никому не отказывает. Ты чем-то похожа на нее. Внешне, конечно. Такие же глаза, улыбка. За это я готов был бесконечно прощать тебя, но, как видишь, просчитался – не бесконечно…
В целом, я хочу сказать, что у меня славные родители, замечательная семья, и я очень хотел познакомить тебя с ними, звал в гости, но ты ни разу не приняла приглашения…»
«Ничего подобного не припомню», – подумала Надя.
«Потому, что я делал это не лично, а через знакомых, – сразу пояснил автор. – По моей просьбе они передавали тебе приглашения, но ты не пускала этих людей на порог, а если они подходили к тебе на улице, то даже не удостаивала ответом. Как я переживал от твоих отказов!»
Луч лампы вздрогнул и из желтого сделался тускло-оранжевым. Такое бывало и раньше, когда падало в сети напряжение.
Автор письма вдруг сменил тон и заныл, как оставленный муж:
«Ну, правда, иной раз такая обида берет! И сколько же я сделал для тебя, сколько бесценных подарков подарил… Всего и не перечислишь: ночное небо в золотых звездах, изумрудная зелень лесов, шепот листьев, пение птиц, я согревал тебя огнем моего сердца, одевал теплом солнечных лу-…».
В руках оставался последний лист. При слабом освещении тонкая бумага выглядела совсем как музейный папирус.
«…чей. Ты не оценила, втоптала бесценные дары в грязь. Я отворачиваюсь и ухожу. Теперь все кончено. Прощай и, как говорится, be happy, если получится.
Когда-то твой друг, Джизус Крайст».

После световых конвульсий лампа, напоследок пронзительно вспыхнув, погасла. Кухня погрузилась в темноту, еще более черную оттого, что секундой раньше произошла эта внезапная вспышка.
Поперхнулся недосказанным телевизор.
Мать громко спросила:
– Интересно, это только у нас или во всем доме отключили?
Сразу сделалось очень тихо. В домах напротив мерцали болотные огоньки, но было непонятно, живой ли то свет или отблески бегущих машинных фар.
Слышно было, как мать ищет свечи, припасенные специально для таких авралов.
Дрожащее пламя озарило кухню.
– Тебе свет оставить?
Огонь разделился на две равные половинки. Надя взяла парафиновый столбик, похожий на отрубленный палец с сине-желтым огненным ногтем. Мать ушла.
В створках окна Надя увидела свое утроенное отражение и тихо зарыдала.
С улицы потянуло холодной сыростью, словно опавший кленовый прах, письмо шевельнулось.
Надя коснулась огнем бумаги, и та сгорела быстро, как паутина.
В комнате, выпив чаю из красной воды, зашелся тяжелым астматическим кашлем отец.
С потолка по стенам уже бежал тараканий ливень, и тревожно квакали под полом невидимые жабы.

17:05 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
12:01 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
11:38 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
09:53 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:13 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
00:31 

Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
19:58 

Надо бы уйти от сравнений. Каждая мысль, чувство, понятие самоценно. Каждый просто выбирает своё, это абсолютно не значит, что другое плохое, просто 'не своё', и всё.

Подобие дневника

главная